Неточные совпадения
Отец его, провинциальный подьячий старого времени, назначал было сыну в наследство
искусство и опытность хождения по чужим делам и свое ловко пройденное поприще
служения в присутственном месте; но судьба распорядилась иначе. Отец, учившийся сам когда-то по-русски на медные деньги, не хотел, чтоб сын его отставал от времени, и пожелал поучить чему-нибудь, кроме мудреной науки хождения по делам. Он года три посылал его к священнику учиться по-латыни.
Однако художник, вовсе не знающий софиургийной тревоги, не влекущийся a realioribus ad realissima, через
искусство к Красоте, оказывается не на высоте своего собственного
служения.
Общность задач и единство
служения установляли естественную организацию
искусств в культовом их сочетании, но, конечно, ошибочно видеть здесь тот «синтез»
искусств, которым внутренне преодолевается их обособенность и восстановляется простота и единство белого луча обратным сложением пестрого спектра.
Автономное, свободное
искусство признает одну задачу —
служение красоте, знает над собой один закон — веления красоты, верность художественному такту.
Васильев-Рыбак тоже догадался о причинах принятия в труппу Пальм-Швейцарской, и очень обиделся, так как Анны Аркадьевна, за несколько времени перед тем, наотрез отказала ему в принятии на сцену одной его пасии, пользовавшейся не особенно скромной репутацией, объяснив этот отказ ее
служением идеи чистого
искусства.
— А надо быть ею, чтобы вести такое дело! С одной идеей о
служении чистому
искусству — далеко не уедешь.
А приверженцы художественности разве не провозглашали:
искусство должно служить вечным и всеобщим требованиям эстетики, а Островский в «Доходном месте» низвел
искусство до
служения жалким интересам минуты; потому «Доходное место» недостойно
искусства и должно быть причислено к обличительной литературе!..
Гоголь уже ставил проблему о социальной миссии
искусства, о призвании писателя к социальному
служению.
— Невинные восторги первого авторства погибают в неравной борьбе с томящей жаждой получить первый гонорар, — резюмировал Пепко мое настроение: — тут тебе и святое
искусство, и
служение истине, добру и красоте, и призвание, и лучшие идеи века, и вклад во всемирную сокровищницу своей скромной лепты вдовицы, и тут же душевный вопль: «Подайте мне мой двугривенный!» Я уверен, что литература упала, — это факт, не требующий доказательств, — от двух причин: перевелись на белом свете меценаты, которые авторам давали случаи понюхать, чем пахнет жареное, а с другой — авторы нынешние не нюхают табака.
Сравните литературу сороковых годов, не делавшую шага без общих принципов, с литературой нынешнею, занимающеюся вытаскиванием бирюлек; сравните Менандра прежнего, оглашавшего стены"Британии"восторженными кликами о
служении высшим интересам
искусства и правды, и Менандра нынешнего, с тою же восторженностью возвещающего миру о виденном в Екатеринославле северном сиянии… Какая непроглядная пропасть лежит между этими сопоставлениями!
С трудом могла она, однако ж, объяснить нашему страннику, что она дочь тутошнего уставщика [Уставщик — надзиратель за порядком во время богослужения.], удостоена была в грамотницы [Грамотница читает Апостол, поет на женской половине духовные песни и пишет книги, нередко с большим
искусством, по-уставному.], заменяла нередко батьку (отца духовного) в часовенном
служении; но что с недавнего времени лукавый попутал ее: полюбила молодого, пригожего псалмопевца и четца.
Выражается это очень странно, в виде страстности; но это не страстность, заставляющая современного человека хоть на минуту перенестись в эпоху нибелунгов, олимпийских богов и вообще в эпохи великих образов и грандиозного проявления гигантских страстей: это в жизни прихоть, оправдываемая преданиями; в творчестве —
служение чувственности и неуменье понять круглым счетом ровно никаких задач
искусства, кроме задач сухо политических, мелких, или конфортативных, разрешаемых в угоду своей субъективности.
Он принял ее и, принеся в жертву долгу лучшие годы своей жизни, любовь к
искусствам, светские удовольствия, которыми состояние его дозволяло ему пользоваться в столицах, постригся на
служение правде и добру в скучном городе.
Л-у, конечно, будет трудно разобрать его картину со стороны техники, но он сумеет коснуться ее значения как произведения
искусства, которое не терпит, чтобы его низводили до
служения каким-то низким и туманным идеям.
«Перестаньте, стыдитесь, — заговорил опять голос Петрова. — Какое право имеете вы обвинять его? Разве вы жили его жизнью? Испытывали его восторги? („Правда, правда!“ — шептал Альберт.)
Искусство есть высочайшее проявление могущества в человеке. Оно дается редким избранным и поднимает избранника на такую высоту, на которой голова кружится и трудно удержаться здравым. В
искусстве, как во всякой борьбе, есть герои, отдавшиеся все своему
служению и гибнувшие, не достигнув цели».
И драматическое
искусство, не имея религиозного основания, стало во всех христианских странах все более и более уклоняться от своего высокого назначения и вместо
служения богу стало служить толпе (я разумею под толпой не одно простонародье, но большинство людей безнравственных или не нравственных и равнодушных к высшим вопросам жизни человеческой).
И всегда происходило то, что с огрубением религиозных форм
искусство более и более уклонялось от своей первоначальной цели (при которой оно могло считаться важным делом — почти богослужением) и вместо религиозного
служения задавалось не религиозными, а мирскими целями удовлетворения требованиям толпы или сильных мира, то есть целям развлечения и увеселения.
Иначе его не называл никто, кроме Мака, который, впрочем, имел от природы недоверчивый характер и был наклонен к насмешке над всякими шумными и надутыми чувствами и восторгами, но на него не обращали много внимания: он в самом деле был ворчун и, может быть, портил прямую линию самодовлеющему
искусству, наклоняя его к «еретическому культу
служения идеям».
Он ощутил в себе неудержимый позыв дать горделивый отпор, в котором не намерен был вступаться за свое произведение, но хотел сказать критику, что не он может укорять в несвободности художника за то, что он не запрягает свою музу в ярмо и не заставляет ее двигать топчак на молотилке; что не им, слугам посторонних
искусству идей, судить о свободе, когда они не признают свободы за каждым делать что ему угодно; что он, Фебуфис, не только вольней их, но что он совсем волен, как птица, и свободен даже от предрассудка, желающего запрячь свободное
искусство в плуг и подчинить музу
служению пользам того или другого порядка под полицейским надзором деспотической критики.
Вывод же, который можно сделать из этого, тот, что надо перестать думать, что любовь плотская есть нечто особенно возвышенное, а надо понять, что цель, достойная человека, —
служение ли человечеству, отечеству, науке,
искусству ли (не говоря уже о
служении Богу) — какая бы она ни была, если только мы считаем ее достойной человека, не достигается посредством соединения с предметом любви в браке или вне его, а что, напротив, влюбление и соединение с предметом любви (как бы ни старались доказывать противное в стихах и прозе) никогда не облегчает достижение достойной человека цели, но всегда затрудняет его.
Нельзя уже теперь заговорить о тех пустяках, о которых еще продолжает ветрено лепетать молодое, не давшее себе отчета, нынешнее поколенье поэтов; нельзя служить и самому
искусству, — как ни прекрасно это
служение, — не уразумев его цели высшей и не определив себе, зачем дано нам
искусство; нельзя повторять Пушкина.